Интернет-община "Содружество" • Просмотр темы - Практикум совместного анализа

Интернет-община "Содружество"

Всему поможет Община, но Общине поможет расширение сознания
Текущее время: 15-08-2018, 12:37

Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 29 ]  На страницу Пред.  1, 2
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 31-05-2012, 14:17 
Не в сети
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 28-03-2009, 00:45
Сообщений: 3488
Откуда: Калининград
Продолжаем совместно исследовать следующую главу книги К. Паустовского "Золотая роза". Каждый пишущий найдёт много полезного и практического.
Цитата:
ПЕРВЫЙ РАССКАЗ

Я возвращался на пароходе по Припяти из местечка Чернобыль в Киев. Лето я прожил под Чернобылем, в запущенном имении отставного генерала Левковича. Мой классный наставник устроил меня в семью Левковича в качестве домашнего учителя. Я должен был подготовить генеральского сынка-балбеса к двум осенним переэкзаменовкам.

Старый помещичий дом стоял в низине. По вечерам курился вокруг холодный туман. Лягушки надрывались в окрестных болотах, и до головной боли пахло багульником.

Шалые сыновья Левковича били диких уток из ружей прямо с террасы во время вечернего чая.

Сам Левкович - тучный, сивоусый, злой, с вытаращенными черными глазами - весь день сидел на террасе в мягком кресле и задыхался от астмы. Изредка он хрипло кричал:

- Не семья, а шайка бездельников! Кабак! Всех выгоню к чертовой тетке! Лишу наследства!

Но никто не обращал внимания на его сиплые крики. Имением и домом заправляла его жена - "мадам Левкович" - еще не старая, игривая, но очень скупая женщина. Все лето она проходила в скрипучем корсете.

Кроме шелопаев сыновей, у Левковича была дочь - девушка лет двадцати. Звали ее "Жанна д`Арк". С утра до ночи она носилась верхом на бешеном караковом жеребце, сидя на нем по-мужски, и разыгрывала из себя демоническую женщину.

Она любила повторять, чаще всего совершенно бессмысленно, слово "презираю".

Когда меня знакомили с ней, она протянула мне с коня руку и, глядя в глаза, сказала:

- Презираю!

Я не чаял, как вырваться из этой оголтелой семьи, и почувствовал огромное облегчение, когда наконец сел в телегу, на сено, покрытое рядном, и кучер Игнатий Лойола (в семье Левковичей всем давали исторические прозвища), а попросту Игнат, дернул за веревочные вожжи, и мы шагом поплелись в Чернобыль.

Тишина, стоявшая в низкорослом полесье, встретила нас, как только мы выехали за ворота усадьбы.

В Чернобыль мы притащились только к закату и заночевали на постоялом дворе. Пароход запаздывал.

Постоялый двор держал пожилой еврей по фамилии Кушер.

Он уложил меня спать в маленьком зальце с портретами предков - седобородых старцев в шелковых ермолках и старух в париках и черных кружевных шалях. У всех старух были слезящиеся глаза.

От кухонной лампочки воняло керосином. Как только я лег на высокую, душную перину, на меня изо всех щелей тучами двинулись клопы.

Я вскочил, поспешно оделся и вышел на крыльцо. Дом стоял у прибрежного песка. Тускло поблескивала Припять. На берегу штабелями лежали доски.

Я сел на скамейку на крыльце и поднял воротник гимназической шинели. Ночь была холодная. Меня знобило.

На ступеньках сидело двое незнакомых людей. В темноте я их не мог разглядеть. Один курил махорку, другой сидел сгорбившись и будто спал. Со двора слышался мощный храп Игнатия Лойолы, - он лег в телеге, на сене, и я теперь завидовал ему.

- Клопы? - спросил меня высоким голосом человек, куривший махорку.

Я узнал его по голосу. Это был низенький хмурый еврей в калошах на босу ногу. Когда мы с Игнатием Лойолой приехали, он отворил нам ворота во двор и потребовал за это десять копеек. Я дал ему гривенник. Кушер заметил это и закричал из окна:

- Марш с моего двора, голота! Тысячу раз тебе повторять!

Но человек в калошах даже не оглянулся на Кушера. Он подмигнул мне и сказал:

- Вы слышали? Каждый гривенник жжет ему руки. Таки он подохнет от жадности, попомните мое слово!

Когда я спросил Кушера, что это за человек, он неохотно ответил:

- А, Иоська! Помешанный. Ну, я понимаю - если тебе не с чего жить, то по крайности уважай людей. А не смотри на них, как царь Давид со своего трона.

- За тех клопов, - сказал мне Иоська, затягиваясь, и я увидел щетину у него на щеках, - вы еще заплатите Кушеру добавочные гроши. Раз человек пробивается до богатства, он ничем не побрезгует.

- Иося! - неожиданно сказал глухим и злым голосом сгорбленный человек. - За что ты загубил Христю? Второй год нету у меня сна...

- Это ж надо, Никифор, не иметь ни капли разума, чтобы говорить такие поганые слова!-сердито воскликнул Иося. - Я ее загубил?! Пойдите до вашего святого отца Михаила и спросите, кто ее загубил. Или до исправника Сухаренки.

- Доня моя! -сказал с отчаянием Никифор. - Закатилось мое солнце по-за болотами на веки вечные.

- Хватит! - прикрикнул на него Иося.

- Панихиду по ней отслужить - и то не позволяют! - не слушая Иосю, сказал Никифор. - Дойду в Киеве до самого митрополита. Не отстану, пока не помилует.

- Хватит! - повторил Иося. - За один ее волос я бы продал всю свою паршивую жизнь. А вы говорите!

Он вдруг заплакал, сдерживаясь и всхлипывая. Оттого, что он сдерживался, из горла у него вырывался слабый писк.

- Плачь, дурной, - спокойно, даже одобрительно сказал Никифор. - Кабы не то, что Христя тебя любила, мишуреса несчастного, я бы разом кончил с тобой. Взял бы грех на душу.

- Кончайте! - крикнул Иося. - Пожалуйста! Может, я того и хочу. Мне же лучше гнить в могиле.

- Дурной ты был и остался дурной, - печально ответил Никифор. - Вот ворочусь из Киева, тогда и кончу тебя, чтобы ты не травил мне сердце. Забедовал я совсем.

- А на кого вы хату покинули?-спросил Иося, перестав плакать.

- Ни на кого. Заколотил - и годи! Нужна мне теперь та хата, как мертвому понюшка!

Я слушал этот непонятный разговор. Над Припятью стеной подымался туман. Сырые доски пахли лекарственно и резко. По местечку нехотя брехал" собаки.

- Хоть бы знать, когда припрется та чертова макитра, тот пароход! - с досадой сказал Никифор. - Выпили бы мы, Иосиф, косушку. Оно бы на душе и полегчало. Да где ее теперь взять, косушку?

Я согрелся в шинели и задремал, прислонившись к стене.

Утром пароход не пришел. Кушер сказал, что он заночевал где-нибудь из-за тумана и беспокоиться нечего - все равно пароход простоит в Чернобыле несколько часов.

Я напился чаю. Игнатий Лойола уехал.

От скуки я пошел побродить по местечку. На главной улице были открыты лавчонки. Из них несло селедкой и стиральным мылом. В дверях парикмахерской с висевшей на одном костыле вывеской стоял в халате веснушчатый парикмахер и грыз семечки.

От нечего делать я зашел побриться. Парикмахер, вздыхая, намылил мне щеки холодной пеной и начал обычный в провинциальных парикмахерских деликатный допрос - кто я и зачем попал в это местечко.

Вдруг по дощатому тротуару мимо окна промчались, свистя и гримасничая, мальчишки, и знакомый голос Иоськи прокричал:

Не разбужу я песней удалою
Роскошный сон красавицы моей.

- Лазарь! - крикнул из-за дощатой перегородки женский голос. - Закрой на засов двери! Опять Иоська пьяный. Что ж это делается, боже мой!

Парикмахер закрыл дверь на засов и задернул занавеску.

- Как увидит кого в парикмахерской, - объяснил он со вздохом, -так сейчас же зайдет и будет петь, танцевать и плакать.

- А что с ним? - спросил я.

Но парикмахер не успел ответить. Из-за перегородки вышла молодая растрепанная женщина с удивленными, блестящими от волнения глазами.

- Слушайте, клиент! - сказала она. - Во-первых, здравствуйте! А во-вторых, Лазарь ничего не сообразит рассказать, потому что мужчины не в состоянии понять женское сердце. Что?! Не качай головой, Лазарь! Так слушайте и хорошо подумайте про то, что я вам скажу. Чтоб вы знали, на какой ад идет девушка от любви к молодым людям.

- Маня, - сказал парикмахер, - не увлекайся. Иоська кричал где-то уже в отдалении:

Как умру, так приходите
На мою могилку.
Колбасы мне принесите
Да ханжи бутылку!

- Какой ужас! - сказала Маня. - И это Иоська! Тот Иоська, что должен был учиться на фельдшера в Киеве, сын Песи - самой доброй женщины в Чернобыле. Слава богу, она не дожила до такого позора, Вы понимаете, клиент, как надо женщине полюбить мужчину, чтобы пойти из-за него на пытку!

- Что ты такое говоришь, Маня! - воскликнул парикмахер. - Клиент же ничего от тебя не поймет.

- Была у нас ярмарка, - сказала Маня. - На ту ярмарку приехал вдовый лесник Никифор из-под Карпиловки со своей единственной дочерью Христей. Ох, если бы вы ее видели! Вы бы потеряли рассудок! Я вам скажу, - глаза были синие, как то небо, а косы светлые, будто она их мыла в золотой воде. А ласковая! А тонкая, как я не знаю что! Ну, Иоська увидел ее и потерял дар речи. Полюбил. Так в этом, я вам скажу, ничего удивительного я не нахожу. Сам царь, если бы ее встретил, тоже начал бы сохнуть. Удивительно то, что она его полюбила. Вы же его видели? Маленький, как тот мальчик, весь рыжий, голос пискливый, ничего не делает без причуд. Одним словом, кинула Христя отца и пришла до Иоськи в дом. Вы пойдите посмотрите этот дом! Полюбуйтесь! Козе в нем тесно жить, не то что им втроем. Одно только, что чисто. И что же вы скажете - Песя ее приняла, как королевскую принцессу. И Христя жила с Иоськой, как жена, и он был такой веселый, Иоська, - светился, как фонарь. А вы знаете, что это значит, когда еврей живет с православной? Их же нельзя повенчать. Все местечко закудахтало, как сто квочек. Тогда Иоська решил выкреститься и пошел в церковь до отца Михаила. А тот ему говорит: "Раньше следовало бы выкреститься, а потом портить христианскую девушку. Ты сделал навыворот, и теперь без разрешения митрополита я тебя, иерусалимский дворянин, не окрещу". Иоська обозвал его нехорошим словом и ушел. Тогда вмешался наш раввин, наш ребе. Он узнал, что Иоська ходил креститься, и проклял его за это в синагоге до десятого колена. А тут еще приехал Никифор, валялся в ногах у Христи, просил, чтобы вернулась домой. Так она только плакала и ни за что не вернулась. Ну, конечно, мальчишек кто-то подговорил. Они как увидят Христю, так и кричат: "Эй, Христя, кошерная! Хочешь кусочек трефного мяса?" И показывают ей дули. На улице все оглядываются, смотрят ей вслед, смеются. А другой раз кто-нибудь возьмет да и кинет ей в спину из-за забора кусок навоза. Весь дом тети Неси измазали дегтем, вы представляете?

- Ой, тетя Песя! - вздохнул парикмахер. - Это была женщина!

- Постой, дай рассказать! - прикрикнула на него Маня. - Раввин позвал до себя тетю Песю и сказал: "Вы развели блуд в своем доме, уважаемая Песя Израилевна. Вы преступили закон. За это я прокляну ваш дом, и Иегова покарает вас, как продажною женщину. Поимейте жалость к своей седой голове". Так вы знаете, что она ему ответила! "Вы не раввин, - сказала она. - Вы городовой! Люди любят друг друга, так какое ваше дело лезть до них со своими жирными от смальца лапами!" Плюнула и ушла. Тогда раввин и ее проклял в синагоге. Вот как у нас умеют мордовать людей. Только вы никому этого не передавайте. Все местечко только и жило, что этим делом. Наконец Иоську и Христю потребовал до себя исправник Сухаренко и сказал: "Тебя, Иоська, за кощунственное оскорбление иерея греко-российской церкви отца Михаила я отдаю под суд. И ты попробуешь у меня каторги. А Христю я силой верну отцу. Даю три дня на размышление. Вы мне взбаламутили весь уезд. Я за вас получу нагоняй от господина губернатора".

Тут же Сухаренко посадил Иоську в холодную, - говорил потом, что хотел только попугать. И что же случается, как вы думаете? Вы мне не поверите, но Христя умерла от горя. На нее было жалко смотреть. Прямо сердце останавливалось у добрых людей. Она плакала несколько дней, а потом у нее уже и слез не хватило, я глаза высохли, и она ничего не ела. Только просила, чтобы допустили ее до Иоськи. А в самый Иом-Кипур, в судный день, она как уснула вечером, так и не проснулась. И лежала такая белая и счастливая- должно быть, благодарила бога, что он взял ее от этой паскудной жизни. Зачем ей такая кара, что она полюбила того Иоську? Скажите же мне - зачем?! Нету разве других людей на свете? Иоську Сухаренко тут же выпустил, но он сделался совсем психический и с того дня начал пить и выпрашивать у людей на хлеб.

- Я б на его месте предпочел умереть, - сказал парикмахер. - Пустил бы себе пулю в лоб.

- Ой, какие вы храбрецы! - воскликнула Маня. - А как дойдет до дела, так будете обходить смерть за сто верст. Вы же не имеете понятия, как любовь может спалить до пепла женское сердце.

- Что женское, что мужское сердце, - ответил парикмахер и пожал плечами, - какая разница!

Из парикмахерской я пошел на постоялый двор. Ни Иоськи, ни Никифора там не было. Кушер сидел в потертом жилете у окна и пил чай. В комнате жужжали жирные мухи.

Маленький пароход пришел только к вечеру. Он простоял в Чернобыле до ночи. Мне дали место в салоне на облезлом клеенчатом диване.

Ночью опять нанесло туман. Пароход приткнулся носом к берегу. Так он простоял до позднего утра, пока туман не рассеялся. Никифора я на пароходе не нашел. Должно быть, он запил вместе с Иоськой.

Я так подробно рассказал об этом случае потому, что, вернувшись в Киев, тотчас сжег тетради с первыми ранними своими стихами. Без всякой жалости я смотрел, как превращались в пепел изысканные фразы и гибли без возврата "пенные хрустали", "сапфирные небеса", таверны и пляски гитан.

Отрезвление пришло сразу. Любовь, оказывается, сопровождалась не "томлением умирающих лилий", а комьями навоза. Его бросали в спину прекрасной любящей женщине.

Думая об этом, я вспомнил слова: "Ужасный век, ужасные сердца", - и решил написать свой первый, как я говорил себе, "настоящий рассказ" о судьбе Христи.

Я долго мучился над ним и не понимал, почему он выходит у меня вялым и бледным, несмотря на трагическое содержание. Потом я догадался. Во-первых, потому, что рассказ был написан с чужих слов, и, во-вторых, потому, что я увлекся любовью Христи и оставил в стороне изуверский быт местечка.

Я заново переписал рассказ. Меня самого удивляло, что в него никак "не ложились" изысканные и красивые слова. Он требовал правды и простоты.

Когда я принес этот свой первый рассказ в редакцию журнала, где раньше печатали мои стихи, редактор сказал:

- Зря тратили порох, молодой человек. Рассказ напечатать нельзя. За одного исправника нам пропишут кузькину мать. Но вообще рассказ сделан крепко. Принесите нам что-нибудь другое. И подписывайтесь, пожалуйста, только псевдонимом. Вы же гимназист. Вас за это выгонят из гимназии.

Я забрал рассказ и спрятал его. Только на следующую весну я достал его, прочел и понял еще одно обстоятельство: в рассказе не чувствовалось автора - ни его гнева, ни мыслей, ни преклонения перед любовью Христи.

Тогда я снова переделал рассказ и отнес его редактору - не для печатания, а для оценки.

Редактор прочел его при мне, встал, похлопал меня по плечу и сказал только одно слово:

- Благословляю!

Так впервые я убедился в том, что главное для писателя - это с наибольшей полнотой и щедростью выразить себя в любой вещи, даже в таком маленьком рассказе, и тем самым выразить свое время и свой народ. В этом выражении себя ничто не должно сдерживать писателя - ни ложный стыд перед читателями, ни страх повторить то, что уже было сказано (но по-иному) другими писателями, ни оглядка на критиков и редактора.

Во время работы надо забыть обо всем и писать как бы для себя или для самого дорогого человека на свете.

Нужно дать свободу своему внутреннему миру, открыть для него все шлюзы и вдруг с изумлением увидеть, что в твоем сознании заключено гораздо больше мыслей, чувств и поэтической силы, чем ты предполагал.

Творческий процесс в самом своем течении приобретает новые качества, усложняется и богатеет.

Это похоже на весну в природе. Солнечная теплота неизменна. Но она растапливает снег, нагревает воздух, почву и деревья. Земля наполняется шумом, плеском, игрой капель и талых вод - тысячами признаков весны, тогда как, повторяю, солнечная теплота остается неизменной.

Так и в творчестве. Сознание остается неизменным в своей сущности, но вызывает во время работы вихри, потоки, каскады новых мыслей и образов, ощущений и слов. Поэтому иногда человек сам удивляется тому, что написал.

Писателем может быть только тот, у кого есть что сказать людям нового, значительного и интересного, тот человек, который видит многое, чего остальные не замечают.

Что касается меня, то очень скоро я понял, что могу сказать до обидного мало. И что порыв к творчеству может так же легко угаснуть, как он и возник, если оставить его без пищи. Слишком небогат и узок был запас моих житейских наблюдений.

В то время книга стояла у меня над жизнью, а не жизнь над книгой. Нужно было наполнить себя жизнью до самых краев.

Поняв это, я совершенно бросил писать - на десять лет - и, как говорил Горький, "ушел в люди", начал скитаться по России, менять профессии и общаться с самыми разными людьми.

Но это не была искусственно созданная жизнь. Я не был профессиональным наблюдателем или сборщиком фактов.

Нет! Я просто жил, не стараясь хоть что-нибудь записывать или запоминать для будущих книг.

Я жил, работал, любил, страдал, надеялся, мечтал, зная только одно, - что рано или поздно, в зрелом возрасте или, может быть, даже в старости, но я начну писать, вовсе не оттого, что я поставил себе такую задачу, а потому, что этого требовало мое существо. И потому, что литература была для меня самым великолепным явлением в мире.



Пожаловаться на это сообщение
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 15-11-2012, 13:28 
Не в сети
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 28-03-2009, 00:45
Сообщений: 3488
Откуда: Калининград
Читающие новый рассказ из бессмертного литературного учебника "Золотая Роза" делают новый шаг к ЯЗЫКУ. Конечно, это всё известно всем, всем, всем...Но Учение предлагает много раз делать упражнение "КАК В ПЕРВЫЙ РАЗ!" И многое известное, конечно же, снимет шляпу перед новыми глубинами ЯЗЫКОТВОРЧЕСТВА, которое остаётся основой литературного труда. А по прочтении - полезное кино...О том же, но академическим вариантом.

Цитата:
АЛМАЗНЫЙ ЯЗЫК

Дивишься драгоценности нашего языка что ни звук, то и подарок; все зернисто, крупно, как сам жемчуг, и, право, иное название еще драгоценнее самой вещи. Гоголь.

РОДНИК В МЕЛКОЛЕСЬЕ

Многие русские слова сами по себе излучают поэзию, подобно тому как драгоценные камни излучают таинственный блеск.

Я понимаю, конечно, что ничего таинственного в их блеске нет и что любой физик легко объяснит это явление законами оптики.

Но все же блеск камней вызывает ощущение таинственности. Трудно примириться с мыслью, что внутри камня, откуда льются сияющие лучи, нет собственного источника света.

Это относится ко многим камням, даже к такому скромному, как аквамарин. Цвет его нельзя точно определить. Для него еще не нашли подходящего слова.

Аквамарин считается по своему имени (аква марин - морская вода) камнем, передающим цвет морской волны. Это не совсем так. В прозрачной его глубине есть оттенки мягкого зеленоватого цвета и бледной синевы. Но все своеобразие аквамарина заключается в том, что он ярко освещен изнутри совершенно серебряным (именно серебряным, а не белым) огнем.

Кажется, что если вглядеться в аквамарин, то увидишь тихое море с водой цвета звезд.

Очевидно, эти цветовые и световые особенности аквамарина и других драгоценных камней и вызывают у нас чувство таинственности. Их красота нам все же кажется необъяснимой.

Сравнительно легко объяснить происхождение "поэтического излучения" многих наших слов. Очевидно, слово кажется нам поэтическим в том случае, когда оно передает понятие, наполненное для нас поэтическим содержанием.

Но действие самого слова (а не понятия, которое оно выражает) на наше воображение, хотя бы, к примеру, такого простого слова, как "зарница", объяснить гораздо труднее. Самое звучание этого слова как бы передает медленный ночной блеск далекой молнии.

Конечно, это ощущение слов очень субъективно. На нем нельзя настаивать и делать его общим правилом. Так я воспринимаю и слышу это слово. Но я далек от мысли навязывать это восприятие другим.

Бесспорно лишь то, что большинство таких поэтических слов связано с нашей природой.

Русский язык открывается до конца в своих поистине волшебных свойствах и богатстве лишь тому, кто кровно любит и знает "до косточки" свой народ и чувствует сокровенную прелесть нашей земли.

Для всего, что существует в природе, - воды, воздуха, неба, облаков, солнца, дождей, лесов, болот, рек и озер, лугов и полей, цветов и трав, - в русском языке есть великое множество хороших слов и названий.

Чтобы убедиться в этом, чтобы изучить емкий и меткий словарь, у нас есть, помимо книг таких знатоков природы и народного языка, как Кайгородов, Пришвин, Горький, Алексей Толстой, Аксаков, Лесков, Бунин и многие другие писатели, главный и неиссякаемый источник языка - язык самого народа, язык колхозников, паромщиков, пастухов, пасечников, охотников, рыбаков, старых рабочих, лесных объездчиков, бакенщиков, кустарей, сельских живописцев, ремесленников и всех тех бывалых людей, у которых что ни слово, то золото.

Особенно ясными для меня стали эти мысли после встречи с одним лесником.

Мне кажется, что я где-то уже рассказывал об этом. Если это верно, то прошу простить меня, но придется повторить старый рассказ. Он имеет значение для разговора о русской речи.

Шли мы с этим лесником по мелколесью. В незапамятные времена здесь было большое болото, потом оно высохло, заросло, и сейчас о нем напоминал только глубокий, вековой мох, небольшие окна-колодцы в этом мху да обилие багульника.

Я не разделяю распространенного пренебрежения к мелколесью. В мелколесье много прелести. Юные деревца всех пород - ель и сосна, осина и береза - растут дружно и тесно. Там всегда светло и чисто, как в прибранной к празднику крестьянской горнице.

Каждый раз, когда я попадаю в мелколесье, мне кажется, что именно в этих местах художник Нестеров нашел черты своего пейзажа. Здесь каждый стебелек и веточка живут своей отдельной живописной жизнью и потому особенно заметны и милы.

Кое-где во мху, как я уже говорил, попадались маленькие круглые окна-колодцы. Вода в них казалась неподвижной. Но если приглядеться, то можно было увидеть, как из глубины оконца все время подымается тихая струя и в ней вертятся сухие листики брусники и желтые сосновые иглы.

Мы остановились у одного такого оконца и напились воды. Она попахивала скипидаром.

- Родник! - сказал лесник, глядя, как из оконца всплыл и тотчас пошел на дно неистово барахтавшийся жук. - Должно, Волга тоже начинается из такого оконца?

- Да, должно быть, - согласился я.

- Я большой любитель разбирать слова, - неожиданно сказал лесник и смущенно усмехнулся. - И вот, скажи на милость! Бывает же так, что пристанет к тебе одно слово и не дает покоя.

Лесник помолчал, поправил на плече охотничье ружье и спросил:

- Вы, говорят, вроде книги пишете?

- Да, пишу.

- Значит, соображение слов у вас должно быть обдуманное. А я вот как ни прикидываю, а редко какому слову найду объяснение. Идешь по лесу, перебираешь в голове слово за словом, и так их прикинешь и этак: откуда они взялись? Да ничего не получается.

Познаний у меня нет. Не обучен. А бывает, найдешь слову объяснение и радуешься. А чему радоваться? Мне не ребят учить. Я лесной человек, простой обходчик.

- А какое слово к вам привязалось сейчас? - спросил я.

- Да вот этот самый родник. Я это слово давно приметил. Все его обхаживаю. Надо думать, получилось оно оттого, что тут вода зарождается. Родник родит реку, а река льется-течет через всю нашу матушку землю, через всю родину, кормит народ. Вы глядите, как это складно выходит, - родник, родина, народ. И все эти слова как бы родия между собой. Как бы родня! - повторил он и засмеялся.

Простые эти слова открыли мне глубочайшие корни нашего языка.

Весь многовековый опыт народа, вся поэтическая сторона его характера заключались в этих словах.

http://www.facebook.com/groups/commonmind/


Пожаловаться на это сообщение
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 21-10-2013, 15:02 
Не в сети
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 28-03-2009, 00:45
Сообщений: 3488
Откуда: Калининград
Прожиты трудные дни и ночи более тесных взаимоотношений с гибнущей Эпохой. Литераторам ЛБ должно быть понятно, что серебряная нить Паустовского была путеводной в следовании апостольского указа: ДУХА НЕ УГАШАТЬ...
Цитата:
ЯЗЫК И ПРИРОДА



Я уверен, что для полного овладения русским языком, для того, чтобы не
потерять чувство этого языка, нужно не только постоянное общение с простыми
русскими людьми, но общение с пажитями и лесами, водами, старыми ивами, с
пересвистом птиц и с каждым цветком, что кивает головой из-под куста лещины.
Должно быть, у каждого человека случается свое счастливое время открытий.
Случилось и у меня одно такое лето открытий в лесистой и луговой стороне
Средней России - лето, обильное грозами и радугами.
Прошло это лето в гуле сосновых лесов, журавлиных криках, в белых
громадах кучевых облаков, игре ночного неба, в непролазных пахучих зарослях
таволги, в воинственных петушиных воплях и песнях девушек среди вечереющих
лугов, когда закат золотит девичьи глаза и первый туман осторожно курится
над омутами.
В это лето я узнал наново - на ощупь, на вкус, на запах - много слов,
бывших до той поры хотя и известными мне, но далекими и непережитыми. Раньше
они вызывали только один обычный скудный образ. А вот теперь оказалось, что
в каждом таком слове заложена бездна живых образов.
Какие же это слова? Их так много, что неизвестно даже, с каких слов
начинать. Легче всего, пожалуй, с "дождевых".
Я, конечно, знал, что есть дожди моросящие, слепые, обложные, грибные,
спорые, дожди, идущие полосами - полосовые, косые, сильные окатные дожди и,
наконец, ливни (проливни).
Но одно дело - знать умозрительно, а другое дело - испытать эти дожди на
себе и понять, что в каждом из них заключена своя поэзия, свои признаки,
отличные от признаков других дождей.
Тогда все эти слова, определяющие дожди, оживают, крепнут, наполняются
выразительной силой. Тогда за каждым таким словом видишь и чувствуешь то, о
чем говоришь, а не произносишь его машинально, по одной привычке.
Между прочим, существует своего рода закон воздействия писательского
слова на читателя.
Если писатель, работая, не видит за словами того, о чем он пишет, то и
читатель ничего не увидит за ними.
Но если писатель хорошо видит то, о чем пишет, то самые простые и порой
даже стертые слова приобретают новизну, действуют на читателя с разительной
силой и вызывают у него те мысли, чувства и состояния, какие писатель хотел
ему передать.
В этом, очевидно, и заключается тайна так называемого подтекста.
Но вернемся к дождям.
С ними связано много примет. Солнце садится в тучи, дым припадает к
земле, ласточки летают низко, без времени голосят по дворам петухи, облака
вытягиваются по небу длинными туманными прядями - все это приметы дождя. А
незадолго перед дождем, хотя еще и не натянуло тучи, слышится нежное дыхание
влаги. Его, должно быть, приносит оттуда, где дожди уже пролились.
Но вот начинают крапать первые капли. Народное слово "крапать" хорошо
передает возникновение дождя, когда еще редкие капли оставляют темные
крапинки на пыльных дорогах и крышах.
Потом дождь расходится. Тогда-то и возникает чудесный прохладный запах
земли, впервые смоченной дождем. Он держится недолго. Его вытесняет запах
мокрой травы, особенно крапивы.
Характерно, что независимо от того, какой будет дождь, его, как только он
начинается, всегда называют очень ласково - дождиком. "Дождик собрался",
"дождик припустил", "дождик траву обмывает".
Разберемся в нескольких видах дождя, чтобы понять, как оживает слово,
когда с ним связаны непосредственные впечатления, и как это помогает
писателю безошибочно им пользоваться.
Чем, например, отличается спорый дождь от грибного?
Слово "спорый" означает - быстрый, скорый. Спорый дождь льется отвесно,
сильно. Он всегда приближается с набегающим шумом.
Особенно хорош спорый дождь на реке. Каждая его капля выбивает в воде
круглое углубление, маленькую водяную чашу, подскакивает, снова падает и
несколько мгновений, прежде чем исчезнуть, еще видна на дне этой водяной
чаши. Капля блестит и похожа на жемчуг.
При этом по всей реке стоит стеклянный звон. По высоте этого звона
догадываешься, набирает ли дождь силу или стихает.
А мелкий грибной дождь сонно сыплется из низких туч. Лужи от этого дождя
всегда теплые. Он не звенит, а шепчет что-то свое, усыпительное, и чуть
заметно возится в кустах, будто трогает мягкой лапкой то один лист, то
другой.
Лесной перегной и мох впитывают этот дождь не торопясь, основательно.
Поэтому после него начинают буйно лезть грибы - липкие маслята, желтые
лисички, боровики, румяные рыжики, опенки и бесчисленные поганки.
Во время грибных дождей в воздухе попахивает дымком и хорошо берет хитрая
и осторожная рыба - плотва.
О слепом дожде, идущем при солнце, в народе говорят: "Царевна плачет".
Сверкающие на солнце капли этого дождя похожи на крупные слезы. А кому же и
плакать такими сияющими слезами горя или радости, как не сказочной красавице
царевне!
Можно подолгу следить за игрой света во время дождя, за разнообразием
звуков - от мерного стука по тесовой крыше и жидкого звона в водосточной
трубе до сплошного, напряженного гула, когда дождь льет, как говорится,
стеной.
Все это - только ничтожная часть того, что можно сказать о дожде. Но и
этого довольно, чтобы возмутиться словами одного писателя, сказавшего мне с
кислой гримасой:
- Я предпочитаю живые улицы и дома вашей утомительной и мертвой природе.
Кроме неприятностей и неудобств, дождь, конечно, ничего не приносит. Вы
просто фантазер!


Сколько превосходных слов существует в русском языке для так называемых
небесных явлений!
Летние грозы проходят над землей и заваливаются за горизонт. В народе
любят говорить, что туча не прошла, а свалилась.
Молнии то с размаху бьют в землю прямым ударом, то полыхают на черных
тучах, как вырванные с корнем ветвистые золотые деревья.
Радуги сверкают над дымной, сырой далью. Гром перекатывается, грохочет,
ворчит, рокочет, встряхивает землю.
Недавно в деревне один маленький мальчик пришел во время грозы ко мне в
комнату и, глядя на меня большими от восторга глазами, сказал:
- Пойдем смотреть грома!
Он был прав, сказав это слово во множественном числе: гроза была
обложная, и гремело сразу со всех сторон.
Мальчик сказал "смотреть грома", и я вспомнил слова из "Божественной
комедии" Данте о том, что "солнца луч умолк". И тут и там было смещение
понятий Но оно придавало резкую выразительность слову.


Я уже упоминал о зарнице.
Чаще всего зарницы бывают в июле, когда созревают хлеба. Поэтому и
существует народное поверие, что зарницы "зарят хлеб", - освещают его по
ночам - и от этого хлеб наливается быстрее.
Рядом с зарницей стоит в одном поэтическом ряду слово "заря" - одно из
прекраснейших слов русского языка.
Это слово никогда не говорят громко. Нельзя даже представить себе, чтобы
его можно было прокричать. Потому что оно сродни той устоявшейся тишине
ночи, когда над зарослями деревенского сада занимается чистая и слабая
синева. "Развидняет", как говорят об этой поре суток в народе.
В этот заревой час низко над самой землей пылает утренняя звезда. Воздух
чист, как родниковая вода.
В заре, в рассвете, есть что-то девическое, целомудренное. На зорях трава
омыта росой, а по деревням пахнет теплым парным молоком. И поют в туманах за
околицами пастушьи жалейки.
Светает быстро. В теплом доме тишина, сумрак. Но вот на бревенчатые стены
ложатся квадраты оранжевого света, и бревна загораются, как слоистый янтарь.
Восходит солнце.
Осенние зори иные - хмурые, медленные. Дню неохота просыпаться - все
равно не отогреешь озябшую землю и не вернешь убывающий солнечный свет.
Все никнет, только человек не сдается. С рассвета уже горят печи в избах,
дым мотается над селами и стелется по земле. А потом, глядишь, и ранний
дождь забарабанил по запотевшим стеклам.
Заря бывает не только утренняя, но и вечерняя. Мы часто путаем два
понятия - закат солнца и вечернюю зарю.
Вечерняя заря начинается, когда солнце уже зайдет за край земли. Тогда
она овладевает меркнущим небом, разливает по нему множество красок - от
червонного золота до бирюзы - и медленно переходит в поздние сумерки и в
ночь.
Кричат в кустах коростели, бьют перепела, гудит выпь, горят первые
звезды, а заря еще долго дотлевает над далями и туманами.
Северные белые ночи, летние ночи Ленинграда - это непрерывная вечерняя
заря или, пожалуй, соединение двух зорь, вечерней и утренней.
Никто не сказал об этом с такой поразительной точностью, как Пушкин:

Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит.
Твоих оград узор чугунный,
Твоих задумчивых ночей
Прозрачный сумрак, блеск безлунный,
Когда я в комнате своей
Пишу, читаю без лампады,
И ясны спящие громады
Пустынных улиц и светла
Адмиралтейская игла,
И, не пуская мглу ночную
На золотые небеса,
Одна заря сменить другую
Спешит, дав ночи полчаса

Эти строки - не только вершины поэзии. В них не только точность, душевная
ясность и тишина. В них еще все волшебство русской речи.
Если бы можно было представить, что исчезла бы русская поэзия, что исчез
бы самый русский язык, а остались от него только эти несколько строк, то и
тогда богатство и певучая сила нашего языка были бы ясны каждому. Потому что
в этих стихах Пушкина собраны, как в магическом кристалле, все
необыкновенные качества нашей речи.
Тот народ, который создал такой язык, - поистине великий и счастливый
народ.

Продолжение будет.


Пожаловаться на это сообщение

За это сообщение автора ОКА поблагодарил: Ашвария (21-01-2014, 10:45)
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Merry Christmas friends !
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 05-02-2014, 20:27 
Не в сети

Зарегистрирован: 27-01-2014, 12:48
Сообщений: 1
из небытия быта и бытового ощущения вечности тоже звучат голоса поддержки вектора курса эволюции, потому что и у писателей на кончиках пальцев тоже живут те5 же максимы, что слетают легкомысленно с языков инет-тренингов: надежды лучшего обустройсттва жизни этой и следующей в дых и толк.
Особенно, когда сказанное Учителем приобретает повышенный интерес...
Константин Паустовский ведёт нас в завтрашний день ЛБ. Слава героям Культуры речи и мысли!

БУНТ ГЕРОЕВ


В старое время, когда люди переезжали с квартиры на квартиру, для
переноски вещей нанимали иногда арестантов из местной тюрьмы.
Мы, дети, всегда ждали появления этих арестантов со жгучим любопытством и
жалостью.
Арестантов приводили усатые надзиратели с огромными револьверами
"бульдогами" на поясах Мы во все глаза смотрели на людей в серой
арестантской одежде и серых круглых шапочках. Но почему-то с особенным
уважением разглядывали мы тех арестантов, у которых были подвязаны ремешком
к поясу звенящие тонкие кандалы.
Все это было очень таинственно. Но самым удивительным казалось то
обстоятельство, что почти все арестанты оказывались обыкновенными
изможденными людьми и до того добродушными, что никак нельзя было поверить,
что они злодеи и преступники. Наоборот, они были не то что вежливы, а просто
деликатны и больше всего боялись кого-нибудь ушибить при переноске
громоздкой мебели или что-нибудь поломать.
У нас, детей, по соглашению со взрослыми, был выработан хитрый план. Мама
уводила надзирателей на кухню пить чай, а мы в это время торопливо
засовывали в карманы арестантам хлеб, колбасу, сахар, табак, а иногда и
деньги. Их нам давали родители.
Мы воображали, что это рискованное дело, и были в восторге, когда
арестанты благодарили нас шепотом, подмигивая в сторону кухни, и
перепрятывали наши гостинцы подальше, во внутренние тайные карманы.
Иногда арестанты незаметно давали нам письма. Мы наклеивали на них марки
и потом шли всей гурьбой бросать в почтовый ящик. Перед тем как бросить
письмо в ящик, мы оглядывались- нет ли поблизости пристава или городового?
Как будто они могли доедаться, какое письмо мы отправляем.
Среди арестантов я помню человека с седой бородой. Его называли
старостой.
Он распоряжался переноской вещей. Вещи, особенно шкафы и пианино,
застревали в дверях, их трудно было развернуть, а иногда они никак не
становились на предназначенное для них новое место, сколько арестанты с ними
ни бились. Вещи явно сопротивлялись. В таких случаях староста говорил по
поводу какого-нибудь шкафа:
- Ставьте его там, где ему хочется. Что вы его мордуете! Я пять лет
перевожу вещи и ихний характер знаю. Раз вещь стоять здесь не желает, так
сколько на нее ни жми - не уступит. Поломается, а не уступит.
Я вспомнил об этой сентенции старого арестанта в связи с писательскими
планами и поступками литературных героев. В поведении вещей и этих героев
есть что-то общее. Герои часто вступают в борьбу с автором и почти всегда
побеждают его. Но разговор об этом еще впереди.
Конечно, почти все писатели составляют планы своих будущих вещей.
Некоторые разрабатывают их подробно и точно. Другие - очень приблизительно.
Но есть писатели, у которых план состоит всего из нескольких слов, как будто
не имеющих между собой никакой связи.
И только писатели, обладающие даром импровизации, могут писать без
предварительного плана. Из русских писателей таким даром обладал в высокой
степени Пушкин, а из современных нам прозаиков - Алексей Николаевич Толстой.
Я допускаю мысль, что писатель гениальный тоже может писать без всякого
плана. Гений настолько внутренне богат, что любая тема, любая мысль, случай
или предмет вызывают у него неиссякаемый поток ассоциаций.
Молодой Чехов сказал Короленко:
- Вот у вас стоит на столе пепельница. Хотите, я напишу сейчас же о ней
рассказ.
И он бы написал его, конечно.
Можно представить себе, что человек, подобрав на улице измятый рубль,
начнет с этого рубля свой роман, начнет как бы шутя, легко и просто. Но
вскоре этот роман пойдет и вглубь и вширь, заполнится людьми, событиями,
светом, красками и начнет литься свободно и мощно, подгоняемый воображением,
требуя от писателя все новых жертв, требуя, чтобы писатель отдавал ему
драгоценные запасы образов и слов.
И вот уже в повествовании, начавшемся со случайности, возникают мысли,
возникает сложная судьба людей. И писатель уже не в силах справиться со
своим волнением. Он, как Диккенс, плачет над страницами своей рукописи,
стонет от боли, как Флобер, или хохочет, как Гоголь.
Так в горах от ничтожного звука, от выстрела из охотничьего ружья
начинает сыпаться по крутому склону блестящей полоской снег. Вскоре он
превращается в широкую снежную реку, несущуюся вниз, и через несколько минут
в долину срывается лавина, сотрясая грохотом ущелье и наполняя воздух
искристой пылью.
Об этой легкости возникновения творческого состояния у людей гениальных и
к тому же обладающих даром импровизации упоминают многие писатели.
Недаром Баратынский, хорошо знавший, как работал Пушкин, сказал о нем:

... Пушкин молодой, сей ветреник блестящий,
Все под пером своим шутя животворящий...

Я упомянул о том, что некоторые планы кажутся набором слов.
Вот небольшой пример. У меня есть рассказ "Снег". Перед тем как написать
его, я исписал лист бумаги, и из этих записей и родился рассказ. Как же
выглядят эти записи?


"Забытая книга о севере. Основной цвет севера - фольга. Пар над рекой.
Женщины полощут белье в прорубях. Дым. Надпись на колокольчике у Александры
Ивановны: "Я вишу у дверей, - звони веселей!" "И колокольчик, дар Валдая,
звенит уныло под дугой". Их зовут "дарвалдаями". Война. Таня. Где она, в
каком глухом городке? Одна. Тусклая луна за облаками, - страшная даль. Жизнь
сжата в небольшой круг света. От лампы. Всю ночь что-то гудит в стенах.
Ветки царапают о стекла. Мы очень редко выходим из дома в самую глухую пору
зимней ночи. Это надо проверить... Одиночество и ожидание. Старый
недовольный кот. Ему ничем нельзя угодить. Все как будто видно - даже витые
свечи (оливковые) на ролле, но пока что ничего больше нет. Искала квартиру с
роялем (певица). Эвакуация. Рассказ об ожидании. Чужой дом. Старомодный,
по-своему уютный, фикусы, запах старого табака Стамболи или Месаксуди. Жил
старик и помер. Ореховый письменный стол с желтыми пятнами на зеленом сукне.
Девочка. Золушка. Нянька. Больше пока никого нет. Любовь, говорят,
притягивает на расстоянии. Можно написать рассказ только об ожидании. Чего?
Кого? Она сама не знает этого. Это разрывает сердце. На пересечении сотен
дорог случайно сталкиваются люди, не зная, что вся их прошлая жизнь была
подготовкой к этой встрече. Теория вероятности. Применительно к человеческим
сердцам. Для дураков все просто. Страна тонет в снегах. Неизбежность
появления человека. От кого-то все приходят на имя умершего письма. Их
складывают стопкой на столе. В этом - ключ. Какие письма? Что в них? Моряк.
Сын. Страх перед тем, что он приедет. Ожидание. Нет предела доброте ее
сердца. Письма превратились в действительность. Снова витые свечи. В ином
качестве. Ноты. Полотенце с дубовыми листьями. Рояль. Березовый дым.
Настройщик, - все чехи хорошие музыканты. Закутанный до глаз. Все ясно!"


Вот то, что можно с большой натяжкой назвать планом этого рассказа. Если
прочесть эту запись, не зная рассказа, то станет понятно, что это хотя и
медленное и неясное, но упорное нащупывание темы и сюжета.
Что же происходит с самыми точными, продуманными и выверенными
писательскими планами? Правду сказать, жизнь у них большей частью короткая.
Как только в начатой вещи появляются люди и как только эти люди по воле
автора оживают, они тотчас же начинают сопротивляться плану и вступают с ним
в борьбу. Вещь начинает развиваться по своей внутренней логике, толчок для
которой дал, конечно, писатель. Герои действуют так, как это соответствует
их характеру, несмотря на то, что творцом этих характеров является писатель.
Если же писатель заставит героев действовать не по возникшей внутренней
логике, если он силой вернет их в рамки плана, то герои начнут мертветь,
превращаясь в ходячие схемы, в роботов.
Эту мысль очень просто высказал Лев Толстой.
Кто-то из посетителей Ясной Поляны обвинил Толстого в том, что он жестоко
поступил с Анной Карениной, заставив ее броситься под поезд.
Толстой улыбнулся и ответил:
- Это мнение напоминает мне случай с Пушкиным. Однажды он сказал
какому-то из своих приятелей: "Представь, какую штуку удрала со мной
Татьяна. Она замуж вышла. Этого я никак не ожидал от нее". То же самое и я
могу сказать про Анну Каренину. Вообще герои и героини мои делают иногда
такие штуки, каких я не желал бы! Они делают то, что должны делать в
действительной жизни и как бывает в действительной жизни, а не то, что мне
хочется.
Все писатели хорошо знают эту неподатливость героев. "Я в самом разгаре
работы, - говорил Алексей Николаевич Толстой, - не знаю, что скажет герой
через пять минут. Я слежу за ним с удивлением".
Случается, что второстепенный герой вытесняет остальных, сам становится
главным, поворачивает весь ход повествования и ведет его за собой.
Вещь по-настоящему, со всей силой, начинает жить в сознании писателя
только во время работы над ней. Поэтому в ломке и крушении планов нет ничего
особенного и ничего трагического.
Наоборот, это естественно и свидетельствует только о том, что подлинная
жизнь прорвалась, заполнила писательскую схему и раздвинула, и сломала своим
живым напором рамки первоначального писательского плана.
Это ни в коей мере не опорочивает план, не сводит роль писателя лишь к
тому, чтобы записывать все по подсказке жизни. Ведь жизнь образов в его
произведении обусловлена сознанием писателя, его памятью, воображением, всем
его внутренним строем.


Пожаловаться на это сообщение

За это сообщение автора yandexrusis поблагодарил: Игорь (08-02-2014, 16:00)
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 13-02-2014, 13:31 
Не в сети
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 28-03-2009, 00:45
Сообщений: 3488
Откуда: Калининград
Кто же знал, когда появился данный проект, что он будет текстовым, буквальным отражением происходящего в умах и сердцах общества. Константин Георгиевич, спасибо, что в эти минуты вы с нами и ваше врачущее слово как никогда актуально и целебно...
( выражаю частицу размышлений наших читателей и искателей света через ЛБ)
ИСКУССТВО ВИДЕТЬ МИР


Живопись учит смотреть и видеть (это вещи разные и редко совпадающие).
Благодаря этому живопись сохраняет живым и нетронутым то чувство, которым
отличаются дети. Александр Блок

Человек останавливается, пораженный, перед такими вещами, какие не могут
играть никакой роли в его жизни: перед отражениями, которые нельзя схватить,
перед отвесными скалами, которые нельзя засеять, перед удивительным цветом
неба.
Джоя Рескин

Есть неоспоримые истины, но они часто лежат втуне, никак не отзываясь на
человеческой деятельности, из-за нашей лени или невежества.
Одна из таких неоспоримых истин относится к писательскому мастерству, в
особенности к работе прозаиков. Она заключается в том, что знание всех
соседних областей искусства - поэзии, живописи, архитектуры, скульптуры и
музыки - необыкновенно обогащает внутренний мир прозаика и придает особую
выразительность его прозе. Она наполняется светом и красками живописи,
свежестью слов, свойственной поэзии, соразмерностью архитектуры, выпуклостью
и ясностью линий скульптуры и ритмом и мелодичностью музыки.
Это все добавочные богатства прозы, как бы ее дополнительные цвета.
Я не верю писателям, не любящим поэзию и живопись. В лучшем случае это
люди с несколько ленивым и высокомерным умом, в худшем - невежды.
Писатель не может пренебрегать ничем, что расширяет его видение мира,
конечно, если он мастер, а не ремесленник, если он создатель ценностей, а не
обыватель, настойчиво высасывающий благополучие из жизни, как жуют
американскую жевательную резинку.
Часто бывает, что после прочитанного рассказа, повести или даже длинного
романа ничего не остается в памяти, кроме сутолоки серых людей. Мучительно
стараешься увидеть этих людей, но не видишь, потому что автор не дал им ни
одной живой черты.
И действие этих рассказов, повестей и романов происходит среди какого-то
студенистого дня, лишенного красок и света, среди вещей только названных, но
не увиденных автором и потому нам, читателям, не показанных.
Несмотря на современность темы, беспомощностью веет от этих вещей,
написанных зачастую с фальшивой бодростью. Ею пытаются подменить радость, в
особенности радость труда.
Причина этой тоскливости не только в эмоциональной скудости и
неграмотности автора, но в его вялом, рыбьем глазе.
Такие повести и романы хочется разбить, как наглухо заклеенное окно в
душной и пыльной комнате, чтобы со звоном полетели осколки и сразу же
хлынули снаружи ветер, шум дождя, крики детей, гудки паровозов, блеск мокрых
мостовых, - ворвалась бы вся жизнь с ее беспорядочной на первый взгляд и
прекрасной пестротой света, красок и шумов.
У нас немало книг, написанных как будто слепыми. Предназначены они для
зрячих, и в этом заключается вся нелепость появления таких книг.
Для того чтобы прозреть, нужно не только смотреть по сторонам. Нужно
научиться видеть. Хорошо может видеть людей и землю только тот, кто их
любит. Стертость и бесцветность прозы часто бывает следствием холодной крови
писателя, грозным признаком его омертвения. Но иногда это простое неумение,
свидетельствующее о недостатке культуры. Тогда это дело, как говорится,
поправимое.
Как видеть, как воспринимать свет и краски - этому могут научить нас
художники. Они видят лучше нас. И они умеют помнить увиденное.
Когда я был еще юным писателем, знакомый художник сказал мне:
- Вы, мой милый, еще не совсем ясно видите. Несколько мутновато. И грубо.
Судя по вашим рассказам, вы замечаете только основные цвета и сильно
окрашенные поверхности, а переходы и оттенки сливаются у вас в нечто
однообразное.
- Что же я могу поделать! - ответил я, оправдываясь - Такой уж глаз.
- Ерунда! Хороший глаз - дело наживное. Поработайте, не ленитесь, над
зрением. Держите его, как говорится, в струне. Попробуйте месяц или два
смотреть на все с мыслью, что вам это обязательно надо написать красками. В
трамвае, в автобусе, всюду смотрите на людей именно так. И через два-три дня
вы убедитесь, что до этого вы не видели на лицах и десятой доли того, что
заметили теперь. А через два месяца вы научитесь видеть, и вам уже не надо
будет понуждать себя к этому.
Я послушался художника, и действительно - и люди и вещи оказались гораздо
интереснее, чем раньше, когда я смотрел на них бегло и торопливо.
И меня охватило едкое сожаление о глупо потраченном времени. Сколько бы я
мог увидеть за прошлые годы превосходных вещей! Сколько интересного
необратимо ушло, и его уже не воскресишь!
Это был первый урок, который я получил от художника. Второй урок был
нагляднее.


Однажды осенью я ехал из Москвы в Ленинград, но не через Калинин и
Бологое, а с Савеловского вокзала - через Калязин и Хвойную.
Многие москвичи и ленинградцы даже не подозревают о существовании этого
пути. Он хотя и дальше, но интереснее, чем привычный путь на Бологое.
Интереснее тем, что дорога проходит по пустынным и лесистым краям.
Моим попутчиком оказался маленький человек с узенькими, но очень живыми
глазами. Одет он был мешковато. Человек этот вез большой ящик с масляными
красками и рулоны загрунтованного холста. Нетрудно было догадаться, что это
художник.
Мы разговорились. Мой попутчик рассказал, что едет под город Тихвин, где
есть у него приятель лесник, будет жить у него на кордоне и писать осень.
- А почему же вы забираетесь так далеко, под Тихвин? - спросил я.
- Там у меня облюбовано одно место, -доверительно ответил художник. -
Всем местам место! Такого второго нигде не найдете. Чистый осиновый лес!
Кое-где только попадаются редкие ели. Осина дает осенью такой нарядный убор,
как ни одно дерево. Лист у нее чистой раскраски. Пурпурный, лимонный,
лиловый и даже черный с золотым крапом. Под солнцем получается великолепный
костер. Поработаю там до зимы, а зимой подамся на берег Финского залива, за
Ленинград. Там, вы знаете, самый лучший иней в России. Нигде я такого инея
не видел.
Я сказал, конечно шутя, что при таких познаниях мой спутник мог бы
составить ценный путеводитель для художников, где что писать.
- А что же вы думаете! - серьезно ответил художник. - Составить нетрудно.
Но только нет смысла. Все набьются в одно место, тогда как сейчас каждый
ищет себе красоту в отдельности. А это не в пример лучше.
- Почему?
- Разнообразнее раскрывается страна. В русской земле столько прелести,
что всем художникам хватит на тысячи лет. Но знаете, -добавил он с тревогой,
-что-то человек начал очень уж затаптывать и разорять землю. А ведь красота
земли - вещь священная, великая вещь в нашей социальной жизни. Это одна из
конечных наших целей. Не знаю, как вы, но я в этом убежден. Без понимания
этого какой же может быть передовой человек!
Днем я уснул, но вскоре мой сосед разбудил меня.
- Вы уж не сердитесь на меня, - говорил он смущенно, - но лучше встаньте.
Разворачивается удивительная картина - гроза в сентябре. Поглядите!
Я взглянул за окно. С юга подымалась тяжелая и высокая, в полнеба, туча.
Ее передергивало вспышками молний.
- Мать честная! - воскликнул художник. - Какая уйма красок! Такое
освещение никак не напишешь, будь ты хоть сам Левитан.
- Какое освещение? - спросил я растерянно.
- Господи! - с отчаянием сказал художник. - Куда же вы смотрите? Вон
видите - там лес совершенно темный, глухой; это на нем легла тень от тучи. А
вон, подальше, на нем бледные желтые и зеленоватые пятна: это от
приглушенного солнечного света из-за облаков. А вдали он весь в солнце.
Видите? Весь как отлитый из красного золота. И весь сквозной. Своего рода
золотая узорчатая стена. Или вроде как протянули по горизонту плат, что
вышили мастерицы в наших тихвинских золотильнях. Теперь смотрите ближе, на
полосу елей. Видите бронзовый блеск на хвое? Это от золотой стены леса. Она
обдает ели своим светом. Отраженный свет. Писать его трудно - легко
загрубить. А вон, видите, там только слабое сияние, я бы сказал-такая
нежность освещения, что нужна, конечно, очень спокойная и верная рука, чтобы
его передать. Художник посмотрел на меня и засмеялся.
- Какая сила все-таки у света, отраженного от осенних лесов! Все купе как
в зареве. И, в частности, ваше лицо. Вот бы так вас написать. Но, к
сожалению, все это мимолетно.
- В этом и дело художников, - сказал я, - чтобы останавливать на столетия
мимолетные вещи.
- Стараемся, - ответил художник. - Если это мимолетное не застанет нас
врасплох, как сейчас. В сущности говоря, художник никогда не должен
расставаться с красками, холстом и кистью. Вам лучше, писателям. Вы эти
краски носите в памяти. Смотрите, как все это быстро меняется. Ишь, как лес
пышет то светом, то темнотой!
Впереди грозовой тучи бежали на нас рваные облака и своим стремительным
движением действительно перемешали на земле все краски. Путаница багреца,
червонного и белого золота, малахита, пурпура и синей тьмы началась в лесных
далях.
Изредка солнечный луч, прорвавшись сквозь тучи, падал на отдельные
березы, и они вспыхивали одна за другой, как золотые факелы, но тотчас
гасли. Предгрозовой ветер налетал порывами и усиливал эту сумятицу красок.
- А небо, небо какое! - закричал художник. - Смотрите! Что оно только
творит!
Грозовая туча курилась пепельным дымом и быстро опускалась к земле. Вся
она была однообразного аспидного цвета. Но каждая вспышка молнии открывала в
ней желтоватые зловещие смерчи, синие пещеры и извилистые трещины,
освещенные изнутри розовым мутным огнем.
Пронзительный блеск молний сменялся в глубине тучи полыханием медного
пламени. А ближе к земле, между тучей и лесами, уже опустились полосы
проливного дождя.
- Каково! - кричал возбужденный художник. - Такую чертовщину не часто
увидишь!
Мы переходили с ним от окна в купе к окну в коридоре. Занавески трепетали
от ветра и усиливали мелькание света.
Хлынул ливень. Проводник торопливо поднял окна. Косые шнуры дождя
заструились по стеклам. Свет померк, и только страшно далеко, у самого
горизонта, сквозь пелену дождя еще светилась последняя позолоченная полоска
леса.
- Вы что-нибудь запомнили? - спросил художник.
- Кое-что.
- И я только кое-что, - с огорчением сказал он. - Вот пройдет дождь,
тогда краски будут крепче. Понимаете, солнце заиграет на мокрой листве и
стволах. Между прочим, в пасмурный день перед дождем приглядитесь к свету.
До дождя он один, во время дождя - другой, а после дождя - совершенно
особый. Потому что мокрые листья придают воздуху слабый блеск. Серый, мягкий
и теплый. Вообще изучать краски и свет, милый вы мой, - наслаждение. Я свою
долю художника ни на что не променяю.
Художник сошел ночью на маленькой станции. Я вышел на платформу
попрощаться с ним. Светил керосиновый фонарь. Впереди тяжело дышал паровоз.
Я позавидовал художнику и вдруг возмутился на всякие дела, из-за которых
я должен был ехать дальше и не мог остаться хотя бы на несколько дней в
северной стороне. Здесь каждая ветка вереска могла вызвать столько мыслей,
что их хватило бы на несколько поэм в прозе.
Совершенно непонятным было то обстоятельство, что на протяжении жизни я,
как и каждый, не позволял себе жить по велению своего сердца, а был занят
только как будто неотложными делами.


Краски и свет в природе надо не столько наблюдать, сколько ими попросту
жить. Для искусства годится только тот материал, который завоевал место в
сердце.
Живопись важна для прозаика не только тем, что помогает ему увидеть и
полюбить краски и свет. Живопись важна еще и тем, что художник часто
замечает то, чего мы совсем не видим. Только после его картин мы тоже
начинаем это видеть и удивляться, что не замечали этого раньше.
Французский художник Монэ приехал в Лондон и написал Вестминстерское
аббатство. Работал Монэ в обыкновенный лондонский туманный день. На картине
Монэ готические очертания аббатства едва выступают из тумана. Написана
картина виртуозно.
Когда картина была выставлена, она произвела смятение среди лондонцев.
Они были поражены, что туман у Монэ был окрашен в багровый цвет, тогда как
даже из хрестоматий было известно, что цвет тумана серый.
Дерзость Монэ вызвала сначала возмущение. Но возмущавшиеся, выйдя на
лондонские улицы, вгляделись в туман и впервые заметили, что он
действительно багровый.
Тотчас начали искать этому объяснение. Согласились на том, что красный
оттенок тумана зависит от обилия дыма. Кроме того, этот цвет туману сообщают
красные кирпичные лондонские дома.
Но как бы там ни было, Монэ победил. После его картины все начали видеть
лондонский туман таким, каким его увидел художник. Монэ даже прозвали
"создателем лондонского тумана".
Если обращаться к примерам из своей жизни, то я впервые увидел все
разнообразие красок русского ненастья после картины Левитана "Над вечным
покоем".
До тех пор ненастье было окрашено в моих глазах в один унылый цвет. Вся
тоскливость ненастья и вызывалась, как я думал, именно тем, что оно съедало
краски и заволакивало землю мутью.
Но Левитан увидел в этом унынии некий оттенок величия, даже
торжественности, и нашел в нем много чистых красок. С тех пор ненастье
перестало угнетать меня. Наоборот, я даже полюбил его за чистоту воздуха,
холод, когда горят щеки, оловянную рябь рек, тяжелое передвижение туч.
Наконец, за то, что во время ненастья начинаешь ценить простые земные блага
- теплую избу, огонь в русской печи, писк самовара, сухую солому на полу,
застланную грубым рядном для ночлега, усыпительный шум дождя по крыше и
сладкую дремоту.


Почти каждый художник, к какому бы времени и к какой бы школе он ни
принадлежал, открывает нам новые черты действительности.
Мне посчастливилось несколько раз быть в Дрезденской галерее.
Помимо "Сикстинской мадонны" Рафаэля, там есть много картин старых
мастеров, перед которыми просто опасно останавливаться. Они не отпускают от
себя. На них можно смотреть часами, может быть, сутками, и чем дольше
смотришь, тем шире нарастает непонятное душевное волнение. Оно доходит до
той черты, когда человек уже с трудом удерживает слезы.
В чем причина этих непроливающихся слез? В том, что в этих полотнах -
совершенство духа и власть гения, заставляющего нас стремиться к чистоте,
силе и благородству собственных помыслов.
При созерцании прекрасного возникает тревога, которая предшествует нашему
внутреннему очищению. Будто вся свежесть дождей, ветров, дыхания цветущей
земли, полуночного неба и слез, пролитых любовью, проникает в наше
благодарное сердце и навсегда завладевает им.
Импрессионисты как бы усилили солнечный свет. Они писали под открытым
небом и иногда, может быть, нарочно усиливали краски. Это привело к тому,
что земля на их картинах предстала в ликующем освещении.
Земля стала праздничной. В этом не было никакого греха, как нет его ни в
чем, что прибавляет человеку хотя бы немного радости.
Импрессионизм принадлежит нам, как и все остальное богатое наследие
прошлого. Отказываться от него - значит сознательно толкать себя к
ограниченности. Ведь не отказываемся мы от "Сикстинской мадонны" Рафаэля,
хотя эта гениальная картина написана на религиозную тему. Мы не так глупы,
чтобы не понять, где проходит грань между живописным гением и религией. Не
думаю, чтобы хотя бы один советский человек, восхищенный "Сикстинской
мадонной", вдруг стал верующим. Нелепость этой мысли очевидна. Почему же мы
всерьез считаемся с такими смехотворными мыслями, когда дело касается
импрессионистов?
Чем опасен Для нас новатор Пикассо, импрессионисты Матисс, Ван-Гог или
Гоген? Тот, который, кстати говоря, вступил в борьбу с колониальными
французскими властями за независимость таитян?
Что в этом опасного или дурного? В каких завистливых или
приспособленческих мозгах может появиться мысль о необходимости вычеркнуть
из человеческой и, в частности, нашей культуры плеяду блистательных
художников?


После встречи в поезде с художником я приехал в Ленинград. Снова
открылись передо мной торжественные ансамбли его площадей и пропорциональных
зданий.
Я подолгу всматривался в них, стараясь разгадать их архитектурную тайну.
Она заключалась в том, что эти здания производили впечатление величия, на
самом же деле они были не велики. Одна из самых замечательных построек -
здание Главного штаба, вытянутое плавной дугой против Зимнего дворца, по
своей высоте не превышает четырехэтажного дома. А между тем оно гораздо
величественнее любого высотного дома Москвы.
Разгадка была простая. Величественность зданий зависела от их
соразмерности, гармонических пропорций и от небольшого числа украшений -
оконных наличников, картушей и барельефов.
Всматриваясь в эти здания, понимаешь, что хороший вкус - это прежде всего
чувство меры.
Я уверен, что эти же законы соразмерности частей, отсутствия всего
лишнего, небольшого числа украшений, простоты, при которой видна и
доставляет истинное наслаждение каждая линия, - все это имеет некоторое
отношение и к прозе.
Писатель, полюбивший совершенство классических архитектурных форм, не
допустит в своей прозе тяжеловесной и неуклюжей композиции. Он будет
добиваться соразмерности частей и строгости словесного рисунка. Он будет
избегать обилия разжижающих прозу украшений -так называемого орнаментального
стиля.
Композиция прозаической вещи должна быть доведена до такого состояния,
чтобы ничего нельзя было выбросить и ничего прибавить без того, чтобы не
нарушился смысл повествования и закономерное течение событий.


Как всегда в Ленинграде, больше всего времени я провел в Русском музее и
Эрмитаже.
Легкий сумрак Эрмитажных зал, тронутый темной позолотой, казался мне
священным. Я входил в Эрмитаж как в хранилище человеческого гения. В
Эрмитаже я впервые, еще юношей, почувствовал счастье быть человеком. И
понял, как человек может быть велик и хорош.
Первое время я терялся среди пышного шествия художников. У меня кружилась
голова от обилия и густоты красок, и, чтобы отдохнуть, я уходил в зал, где
была выставлена скульптура.
Там я сидел очень долго. И чем больше я смотрел на статуи безвестных
эллинских ваятелей или на едва заметно улыбавшихся женщин Каковы, тем яснее
понимал, что вся эта скульптура - зов к прекрасному в самом себе, что она
предвестница чистейшей утренней зари человечества. Тогда поэзия будет
властвовать над сердцами и социальный строй - тот строй, к которому мы идем
через годы труда, забот и душевного напряжения, - будет основан на красоте
справедливости, красоте ума, сердца, человеческих отношений и человеческого
тела.
Наша дорога - в золотой век. Он будет. Досадно, конечно, что мы не
доживем до него. Но мы должны быть счастливы тем, что ветер этого века уже
шумит вокруг нас и заставляет сильнее биться наши сердца.
Недаром Гейне приходил в Лувр, часами просиживал около статуи Венеры
Милосской и плакал.
О чем? О поруганном совершенстве человека. О том, что путь к совершенству
тяжел и далек и ему, Гейне, отдавшему людям яд и блеск своего ума, уже,
конечно, не дойти до той обетованной земли, куда его всю жизнь звало
беспокойное сердце.
В этом - сила скульптуры, та сила, без внутреннего огня которой немыслимо
передовое искусство, особенно искусство нашей страны. А тем самым немыслима
и полновесная проза.


Прежде чем перейти к влиянию поэзии на прозу, я хочу сказать несколько
слов о музыке, тем более что музыка и поэзия подчас неразделимы.
Тему этого короткого разговора о музыке придется ограничить только тем,
что мы называем ритмом и музыкальностью прозы.
У подлинной прозы всегда есть свой ритм.
Прежде всего ритм прозы требует такой расстановки слов, чтобы фраза
воспринималась читателем без напряжения, вся сразу. Об этом говорил Чехов
Горькому, когда писал ему, что "беллетристика должна укладываться (в
сознании читателя) сразу, в секунду".
Читатель не должен останавливаться над книгой, чтобы восстановить
правильное движение слов, соответствующее характеру того или иного куска
прозы.
Вообще писатель должен держать читателя в напряжении, вести его за собой
и не допускать в своем тексте темных или неритмичных мест, чтобы не давать
читателю возможности споткнуться об эти места и выйти тем самым из-под
власти писателя.
В этом напряжении, в захвате читателя, в том, чтобы заставить его
одинаково думать и чувствовать с автором, и заключается задача писателя и
действенность прозы.
Я думаю, что ритмичность прозы никогда не достигается искусственным
путем. Ритм прозы зависит от таланта от чувства языка, от хорошего
"писательского слуха". Этот хороший слух в какой-то мере соприкасается со
слухом музыкальным.
Но больше всего обогащает язык прозаика знание поэзии.
Поэзия обладает одним удивительным свойством. Она возвращает слову его
первоначальную девственную свежесть. Самые стертые, до конца "выговоренные"
нами слова, начисто потерявшие для нас образные качества, живущие только как
словесная скорлупа, в поэзии начинают сверкать, звенеть, благоухать!
Чем это объяснить, я не знаю. Я предполагаю, что слово оживает в двух
случаях.
Во-первых, когда ему возвращают его фонетическую (звуковую) силу. А это
сделать в певучей поэзии значительно легче, чем в прозе. Поэтому и в песне и
в романсе слова сильнее действуют на нас, чем в обычной речи.
Во-вторых, даже стертое слово, поставленное в стихах в мелодический
музыкальный ряд, как бы насыщается общей мелодией стиха и начинает звучать в
гармонии со всеми остальными словами.
И, наконец, поэзия богата аллитерациями. Это одно из ее драгоценных
качеств. На аллитерацию имеет право и проза.
Но главное не в этом.
Главное в том, что проза, когда она достигает совершенства, является, по
существу, подлинной поэзией.
Чехов считал, что лермонтовская "Тамань" и пушкинская "Капитанская дочка"
доказывают родство прозы с сочным русским стихом.
Пришвин однажды написал о себе (в частном письме), что он "поэт, распятый
на кресте прозы".
"Где граница между прозой и поэзией, - писал Лев Толстой, - я никогда не
пойму". С редкой для него горячностью он спрашивает в своем "Дневнике
молодости":

"Зачем так тесно связана поэзия с прозой, счастье с несчастьем? Как надо
жить? Стараться соединить вдруг поэзию с прозой или насладиться одной и
потом пуститься на произвол другой? В мечте есть сторона, которая выше
действительности. В действительности есть сторона, которая выше мечты.
Полное счастье было бы соединением того и другого".


В этих словах, хотя и сказанных наспех, высказана верная мысль: самым
высоким, покоряющим явлением в литературе, подлинным счастьем может быть
только органическое слияние поэзии и прозы, или, точнее, проза, наполненная
сущностью поэзии, ее животворными соками, прозрачнейшим воздухом, ее
пленительной властью.
В этом случае я не боюсь слова "пленительный" (иными словами - "берущий в
плен"). Потому что поэзия берет в плен, пленяет и незаметным образом, но с
непреодолимой силой возвышает человека и приближает его к тому состоянию,
когда он действительно становится украшением земли, или, как простодушно, но
искренне говорили наши предки, "венцом творения".
Прав отчасти был Владимир Одоевский, когда он сказал, что "поэзия есть
предвестник того состояния человечества, когда оно перестанет достигать и
начнет пользоваться достигнутым".


Пожаловаться на это сообщение

За это сообщение автора ОКА поблагодарили: 2 Migrant (13-02-2014, 16:15), Вук Диков (15-09-2015, 21:11)
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 01-09-2015, 22:39 
Не в сети
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 28-03-2009, 00:45
Сообщений: 3488
Откуда: Калининград
Возвращаемся к нашему литературному костру и надеемся, что случайные "ночные гости" найдут в себе силы перечитать всё, что было выше и не нарушить новый ритм сердечного сближения и поиска Истина. Ветер странствий несёт весть о "бархатном сезоне". спасибо, вам друзья литературы и нашего родного форума!


Пожаловаться на это сообщение
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 02-09-2015, 05:16 
Не в сети

Зарегистрирован: 24-02-2011, 20:06
Сообщений: 306
Откуда: Сахалин
Спасибо, друзья, за ценный материал! Мир по-новому ощутила. Давно уже есть желание попробовать себя в литературном творчестве (пока только две небольших зарисовки). Будет в помощь (надеюсь, что когда-нибудь всё-таки возьмусь за перо).

_________________
Путник-друг, пойдем вместе...


Пожаловаться на это сообщение

За это сообщение автора lada7772 поблагодарили: 2 Migrant (02-09-2015, 12:58), ОКА (02-09-2015, 05:56)
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 14-09-2015, 22:08 
Не в сети
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 28-03-2009, 00:45
Сообщений: 3488
Откуда: Калининград
Проза Константина Бальмонта практически неизвестна широкой читательской аудитории. Мне показалось полезным совместить её с лирическими новеллами Паустовского. И оба Константина дают удвоенную силу овладения мастерством ЧИСТОПИСАНИЯ, как того и требуют Учителя, когда обращают внимание литераторов РД к построению основ ЛБ с самых первых книг Учения.
Цитата:
Белая невеста
1
Внутренний опыт одного человека непохож на внутренний опыт другого человека. Мы проходим те же самые полосы света и тени не одновременно, и потому те же самые горы, леса, и поля, и моря отражаются в разных душах по-разному. Зрачки отдельных душ бесповторны – это единственные зеркала, отражающие единственную движущуюся картину мира, хотя всемирное равенство душ не выдумка, а точная истина. Каждая душа пройдет свой исчерпывающий опыт, который сравняет ее с другой душой, в свой час и на своем месте. Не сказал ли ты свое первое «люблю», когда тебе было семнадцать лет? Но я мог сказать и, быть может, сказал свое первое «люблю», когда мне было девять или пять лет. А наши «люблю» пришли из одного источника, из одного первородного жерла, у которого, в его щедром изобилии, есть одна первоосновная прихоть. Именно в силу своего безграничного изобилия оно хочет, чтобы каждое живое существо прошло через все, чтоб узнать все и этим еще и еще обогатить все.
Мы воплощаемся бесконечно, и смерти нет. В междупланетных наших скитаниях мы по-разному восходим на те же ступени и в разный час. Вот почему есть люди, весьма умные, которые могут себе внутренне нарисовать только бесконечность, и есть другие, не менее умные, быть может, которые могут вообразить только конечное. И первые нередко думают о вторых, что они, говоря о конечном, только притворяются, а другие, вторые, думают о первых, что, говоря о бесконечности, они только выдумывают. А объяснение их разногласия лишь в том, что они одновременно смотрят на Мировые Часы с двух разных точек внутреннего опыта, как бы с двух разных точек времени и места. И один правильно видит шесть часов дня, а другой половину двенадцатого ночи.
Не будем спорить друг с другом, а будем слушать друг друга. Это гораздо любопытнее. Мы узнаем много новых граней или хоть одну новую грань в нашем собственном многограннике, называемом душой. Я буду слушать каждого. Но послушайте сейчас меня. И верьте, что, если я что-нибудь утверждаю, я вижу в душе свое утверждение так четко, как видят на горизонте восходящее солнце и совсем близко затрепетавшие в утреннем ветерке, серебристые листья тополя.
2
Когда в человеке проснется его настоящее внутреннее я, оно может снова покидать его на большие или меньшие сроки времени, но оно будет властно возникать в нем снова. Оно может и не покидать человека, однажды проснувшись в чувственном цветном тумане. То истинное мое я, которое не покидает меня уже давно, проснулось во мне ровно полстолетия тому назад, когда мне было четыре года. Оно меня покидало, или было во мне в скрытом лике поздней, когда я узнал первые торопливые праздники страсти. В юности, когда я искал разной правды и когда я столько тосковал и целовался, и поздней, когда я узнал ревность и гнев, я часто бывал совсем иным, чем мое настоящее «я», которое, как самый верный, никогда не обманывающий друг, ведет со мной сейчас постоянную свою внутреннюю беседу. Это необманыва-ющее «я», лучезарно изъяснившее мне мир и меня самого, проснулось во мне, когда мне было всего четыре года, в яркий летний день, в моей родной усадьбе, где я навсегда научился любить солнце и зеленые просторы природы.
В нашем двухэтажном деревянном доме, где всегда было много родных, и много гостей, и много прислуги, которая более или менее ничего не делала, мне была особенно мила старая ласковая няня, когда-то вынянчившая моего старшего брата и жившая у нас как член нашей семьи. Мне всегда нравились в этом обветшавшем морщинистом лице лучистые глаза, в которых неизменно светилась только одна ласка. Я вспоминал ее позднее как благое видение, когда я читал страшные сказки или предо мной рассказывали что-нибудь жуткое. Ни брюзжаньия, ни воркотни, ничего, что так естественно связано со старостью. Она была воплощением тишины и ласковости.
Однажды в летний день, когда солнце озаряет так обворожительно розовые гроздья китайской рябинки и липкие листья трепетных тополей, я заметил, что в доме какое-то особое настроение среди старших, совершенно не согласное с этими золотыми полосами солнечных лучей. Когда мне что-нибудь не нравилось, я всегда, и в эти ранние годы, и потом, молча уходил от того места и обычно попадал в сад. И этот раз я вышел из дому, но, прежде чем я попал в это утро в сад, со мной случилось то, что я называю моим внутренним пробуждением. На дворе, между погребом и амбаром, была пустая избушка. В ней никто не жил. Почему, я этого никогда не спрашивал, и никогда позднее мне никто ничего о ней не рассказывал. В то утро, выйдя на двор, я заметил, что около пустой избушки в каком-то недоумении стоят мои братья и несколько деревенских мальчишек. Я подошел к ним и что-то спросил. Не помню, кто из мальчиков мне сказал тихим и таинственным голосом:
– Там старая няня.
Я спросил удивленно:
– Зачем она там?
Все кругом посмотрели на меня молча, и я видел по лицам, что мне ничего не хотят говорить, потому что я чего-то не смогу понять. Я молча подошел тогда к низкому окну избушки. Оно было неплотно прикрыто. Я заглянул в щель и увидел. Няня лежала неподвижно, вся почерневшая и распухшая. Ее глаза, которые я так любил, были закрыты. Ласкового взгляда не было. Не было того, что была она сама. Это лицо было чужое. Это была не она. Это было что-то тяжелое, душное, что-то напоминавшее о ней, но неверно напоминавшее о ней, потому что вся она была одна живая улыбка и тихая ласка. Мне сделалось так душно и невыносимо, как будто на меня налегла огромная тяжесть. И я понял.
Но я понял это жуткое новое совсем не так, как понимали его те мальчики, которые были старше меня. Я пошел от них прочь, я пошел прочь от этой избушки, и кто-то вдогонку мне сказал тихим голосом:
– Умерла.
Я шел по своей любимой садовой дорожке и чувствовал, что солнце жарко греет, и бронзовки в гроздьях китайской рябинки особенно зеленого цвета, и пчелы, осы и шмели жужжат особенно громко, не так, как всегда. Мне казалось, что я в первый раз увидел, как красивы желтые и белые бабочки. Я в первый раз чувствовал, как красив и ласков мир, как все в нем слито в одно связное празднество. Конечно, я не говорил себе тогда вот этих слов, но чувство это помню с четкостью совершенной. Я был в эти мгновения один в мире, сияющем, звонком, стройном и цельном, в котором смерти нет, а есть одна только вечно торжествующая жизнь. Между мною и теми другими, беспомощно стоявшими около маленькой избушки, была прозрачная хрустальная стена, делавшая нас друг для друга недосяжимыми. Так я чувствовал тогда, и так я чувствую себя теперь, через пятьдесят лет, когда кто-нибудь передо мной говорит о смерти как о смерти, как о чем-то конченом и непоправимом. Нет, нет, я-то знал хорошо тогда, что няня вовсе не умерла. Она ушла куда-то далеко, а то, что осталось в маленькой избушке, было нечто другое, совсем не она. Далеко и близко была она, совсем тут, рядом. Не могла умереть и не умерла эта ласковость взгляда, который не знал ничего, кроме любви. И где она сейчас, я не знаю, но существо, которое давно прошло все дороги гнева и ненависти, в стройном лике совершает где-то новую светлую дорогу. Я это знаю так же твердо, как знаю, что завтра взойдет солнце.


Пожаловаться на это сообщение
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 15-09-2015, 21:21 
Не в сети

Зарегистрирован: 11-11-2012, 13:23
Сообщений: 1326
ОКА писал(а):
Я сказал, конечно шутя, что при таких познаниях мой спутник мог бы
составить ценный путеводитель для художников, где что писать.
- А что же вы думаете! - серьезно ответил художник. - Составить нетрудно.
Но только нет смысла. Все набьются в одно место, тогда как сейчас каждый
ищет себе красоту в отдельности. А это не в пример лучше.
- Почему?
- Разнообразнее раскрывается страна. В русской земле столько прелести,
что всем художникам хватит на тысячи лет. Но знаете, -добавил он с тревогой,
-что-то человек начал очень уж затаптывать и разорять землю. А ведь красота
земли - вещь священная, великая вещь в нашей социальной жизни. Это одна из
конечных наших целей. Не знаю, как вы, но я в этом убежден. Без понимания
этого какой же может быть передовой человек!

[/b]

Да, природу жалеют либо от чувства красоты, немногие люди. Либо, когда общество на себе испытает хрупкость и незаменимость природы.
Текст - чудо.


Пожаловаться на это сообщение
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 16-09-2015, 09:13 
Не в сети
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 28-03-2009, 00:45
Сообщений: 3488
Откуда: Калининград
Вук Диков писал(а):
ОКА писал(а):
Я сказал, конечно шутя, что при таких познаниях мой спутник мог бы
составить ценный путеводитель для художников, где что писать.
- А что же вы думаете! - серьезно ответил художник. - Составить нетрудно.
Но только нет смысла. Все набьются в одно место, тогда как сейчас каждый
ищет себе красоту в отдельности. А это не в пример лучше.
- Почему?
- Разнообразнее раскрывается страна. В русской земле столько прелести,
что всем художникам хватит на тысячи лет. Но знаете, -добавил он с тревогой,
-что-то человек начал очень уж затаптывать и разорять землю. А ведь красота
земли - вещь священная, великая вещь в нашей социальной жизни. Это одна из
конечных наших целей. Не знаю, как вы, но я в этом убежден. Без понимания
этого какой же может быть передовой человек!

[/b]

Да, природу жалеют либо от чувства красоты, немногие люди. Либо, когда общество на себе испытает хрупкость и незаменимость природы.
Текст - чудо.
Поэт "Серебряного века" становится современным писателем. Проза не была принята даже его почитателями. и вот...встреча через век. Сейчас мы подготовим исследование этого феномена и пригласим литераторов к обмену мыслями. Самое построение новеллы и передача через лирический строй основных знаков тревоги! На этом построены произведения литераторов Будущего.


Пожаловаться на это сообщение
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 17-09-2015, 15:14 
Не в сети

Зарегистрирован: 11-11-2012, 13:23
Сообщений: 1326
ОКА писал(а):
Поэт "Серебряного века" становится современным писателем. Проза не была принята даже его почитателями. и вот...встреча через век. Сейчас мы подготовим исследование этого феномена и пригласим литераторов к обмену мыслями. Самое построение новеллы и передача через лирический строй основных знаков тревоги! На этом построены произведения литераторов Будущего.

Вопрос долгих ответов. Может быть, из-за того, что ритм? Десятилетиями люди всё больше выходили из ритма природы, ритмики обрядности прежних традиций. Новый ритм всё сильнее привязывает к счету монеты, движению машин, движению нефти по трубе и т.п. А, в былые времена у людей всегда был либо общинно-природный ритм, либо индивидуальный, либо оба. Как-то так...тут можно уточнять... Может быть, раньше такая проза, в отличии от стихов, казалась посягательством на индивидуальный ритм, в той или иной мере сбивала, мешала? Теперь же, наоборот, люди видят в таких текстах, именно прозаических, возможность входить в тот, медитативный ритм соединенности с природой, ощущение живого, вечного и, при этом, домашнего, своего?


Пожаловаться на это сообщение
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 17-09-2015, 20:03 
Не в сети
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 28-03-2009, 00:45
Сообщений: 3488
Откуда: Калининград
Вук Диков писал(а):
ОКА писал(а):
Поэт "Серебряного века" становится современным писателем. Проза не была принята даже его почитателями. и вот...встреча через век. Сейчас мы подготовим исследование этого феномена и пригласим литераторов к обмену мыслями. Самое построение новеллы и передача через лирический строй основных знаков тревоги! На этом построены произведения литераторов Будущего.

Вопрос долгих ответов. Может быть, из-за того, что ритм? Десятилетиями люди всё больше выходили из ритма природы, ритмики обрядности прежних традиций. Новый ритм всё сильнее привязывает к счету монеты, движению машин, движению нефти по трубе и т.п. А, в былые времена у людей всегда был либо общинно-природный ритм, либо индивидуальный, либо оба. Как-то так...тут можно уточнять... Может быть, раньше такая проза, в отличии от стихов, казалась посягательством на индивидуальный ритм, в той или иной мере сбивала, мешала? Теперь же, наоборот, люди видят в таких текстах, именно прозаических, возможность входить в тот, медитативный ритм соединенности с природой, ощущение живого, вечного и, при этом, домашнего, своего?
Очень хорошо, что обратил внимание на РИТМ. Именно, нам даётся новый РИТМ, с которым согласовываются образы, звуки, архетипы психики человечества, избравшего Гармонию и Красоту, как путеводители в завтра. Ритм Сатиа Юги задан Учением, литературой медиаторов...Пришло время почувствовать его и талантливым поэтам и писателям. Борзопись и злобадняпись не примут этого ритма. Потому и "Серебряный век" был дан, как Предтеча, как Настройка на новую ступень антропогенеза.


Пожаловаться на это сообщение
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 19-09-2015, 10:56 
Не в сети

Зарегистрирован: 11-11-2012, 13:23
Сообщений: 1326
Да, действительно, всё чаще, кажется, говорят о том, что называть этот период угасающим, падающим по отношению к "Золотому веку" весьма спорно. "Серебряный" - скорее одна из сторон данного явления. Легче согласиться с теми, кому хочется назвать "Вулканический век", "Весенне-Осенний век", "Алхимический"... И противоречив, и прекрасен. Ведь, знаем, какие метания, к примеру, пришлось пройти Пушкину и Толстому. Вероятно, им выпадали искусы ещё не столь агрессивные, всё-таки, как людям Серебряного Века. Хотя, может быть я не в курсе.
Но, неужели мы уже лучше настроены на тот Ритм, чем современники-почитатели Бальмонта? всё ли в этом?


Пожаловаться на это сообщение
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: Практикум совместного анализа
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 04-03-2016, 10:13 
Не в сети
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 28-03-2009, 00:45
Сообщений: 3488
Откуда: Калининград
Хроник Акаши всегда были к услугам пишущей братии...Булгаков это продемонстрировал классически и vorever!
....Не получается прийти на форум и полноценно работать в связи с н6елепостями технических преград при регистрации...но и ладно...Зато наши коллеги могут читать и обмениваться через мейлы новой темой внутри старой.
О ношение и пересмотр стереотипов прошлого....
Важны мнения всех допущенных до форума пользователей.
Цитата:
Историки до сих пор спорят о том, был ли предателем рязанский князь Олег Иоаннович. Он уклонился от участия в Куликовской битве – решающей в борьбе против золотоордынского ига. Князь вступил в союз с ханом Мамаем и литовским князем Ягaйлой против Москвы, a позже выдал Москву хану Тохтaмышу. Для современников Олег Рязанский — предатель, чье имя проклято. Однако в наше время есть мнение, что Олег взял на себя сложную миссию тайного лазутчика Москвы в Орде. Договор с Мамаем позволял ему выведывать военные планы и сообщать о них Дмитрию Московскому. Даже поддержанный им поход Тохтамыша на Москву объясняется в этой теории. Дескать нужно было потянуть время и ослабить силы Орды осадой мощной крепости. Дмитрий тем временем собирал войско со всей Руси и готовился к решающей битве. Именно рязанские дружины Олега были заслоном Москвы от литовского князя Ягайлы, а ведь удар литовских войск поставил бы под вопрос исход сражения на Куликовом поле. Из современников о двойной политике князя догадался лишь Тохтамыш – и полностью разгромил Рязанское княжество.


Пожаловаться на это сообщение
Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail  
 
Показать сообщения за:  Сортировать по:  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 29 ]  На страницу Пред.  1, 2

Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  

AGNI-YOGA TOPSITES
Powered by phpBB® Forum Software © phpBB Group
Русская поддержка phpBB